Обычная версия сайта Размер шрифта Цветовая схема Изображения

Осип Мандельштам: биография в портретах

Мне представляются закрытые глаза и
легкая, торжественная, маленькая голова —
чуть опрокинутая кверху: это муза
припоминания — легкая Мнемозина,
старшая в хороводе. С легкого хрупкого лица
спадает маска забвения — проясняются черты.
О. Мандельштам

Я хотел бы написать о Мандельштаме
целое исследование, портрет. Есть ли
портрет — исследование? Безусловно.
Ю. Олеша

Осип был весьма трусоват, чем и славился, но также ходил с высоко поднятой головой и любил декламировать стихи — по большей части чужие. Его я прозвал Гордая лама, и под этим прозвищем он так и остался.

(Ок. 1906)
Д. Рубакин (99, 13)*

Сопровождая свою мать — толстую немолодую еврейку, там был мальчик с темными, сдвинутыми на переносицу глазами, с надменно откинутой головой, в черной курточке частной гимназии — вроде Поливановской — кажется Тенишевской[1].

(1909)
М. Волошин (19, 98)

Через минуту появилась дама, немолодая, довольно полная, бледное взволнованное лицо. Ее сопровождал невзрачный юноша лет семнадцати, — видимо, конфузился и льнул к ней вплотную, как маленький, чуть не держался «за ручку»[2]. Голова у юноши крупная, откинутая назад, на очень тонкой шее; мелко-мелко вьются пушистые рыжеватые волосы. В остром лице, во всей фигуре и подпрыгивающей походке что-то птичье...

(1909)
С. Маковский (57, 188)

______________________________________________

* Первая цифра в скобках означает номер источника в «Списке литературы» (С. 439); вторая — номер страницы. О.А.Лекманов. Примечания – в конце текста

 ...В сопровождении совсем молодого стройного юноши в штатском костюме, задиравшего голову даже не вверх, а прямо назад: столько чувства собственного достоинства бурлило и просилось наружу из этого молодого тела.

(1909)
В. Пяст (100, 101)

В юности он был склонен к некоторому щегольству. Его слабостью были хорошие рубашки, галстуки, он любил отдавать свое белье в китайские прачечные.

(Начало 1910-х)
Е. Мандельштам (58, 5)

Кто-то прислал ко мне юного поэта, маленького, темненького, сутулого, такого скромного, такого робкого, что он читал едва слышно, и руки у него были мокрые и холодные.

(1910)
3. Гиппиус (25, 49)

Я познакомилась с О. Мандельштамом на «Башне» Вячеслава Иванова весной 1911 года[3]. Тогда он был худощавым мальчиком с ландышем в петлице, с высоко закинутой головой, с ресницами в полщеки.

(1911)
А. Ахматова (6, 22)

...Мне показали худощавого юношу среднего роста с острыми чертами лица, с недоверчивым быстрым взглядом из-под длинных ресниц.

(1911)
Е. Тагер (111, 158)

Тоненький, щуплый, с узкой головой на длинной шее, с волосами, похожими на пух, с острым носиком и сияющими глазами, он ходил на цыпочках и напоминал задорного петуха. Появлялся неожиданно, с хохотом рассказывал о новой, свалившейся на него беде, потом замолкал, вскакивал и таинственно шептал: «Я написал новые стихи». Закидывал голову, выставлял вперед острый подбородок, закрывал глаза, - у него были веки прозрачные, как у птиц, и редкие длинные ресницы веером, — и раздавался его удивительный голос, высокий и взволнованный, его протяжное пение, похожее на заклинание или молитву.

(1912)
К. Мочульский (74, 112)

Мандельштам менялся. Ведь он в начале был очень... Когда молодой был, он... у него были пушистые, так, волосы, ну, так, что-то цыплячье, у него были длинные ресницы, которые потом Анна Андреевна <Ахматова> вспоминает. Действительно, очень большие ресницы. А потом он изменился... Уже другой... У него фигура была не очень такая выигрышная, небольшая, когда он ходил.

По он преображался, когда он начинал говорить. Как-то он тут очень умел авторитетно и убедительно говорить, хотя — одинаково. А в жизни он часто колебался.

(1912)
М. Зенкевич (38)

Мандельштам показался мне очень изменившимся: стал на вид гораздо более важным, отпустил пушкинские бачки и вел себя уже как мэтр.

(1912)
М. Карпович (42, 111)

...вихрастый поэт Мандельштам с ритмичным воем бронзовых стихов...

(1913)
А. Левинсон (7, 136)

Это был егозливый человек в кургузом пиджачке, со странными суматошными манерами. Он не ходил, а больше бегал, слегка подпрыгивая, высоко вскидывая голову, встряхивая хохолком. Он был тщедушен, неврастеничен, нарочит во всем — в манере говорить, в движениях, в интонации голоса. И в то же время он любил демонстрировать свое пристрастие к торжественному, величавому, прочному — к оде, классическому театру, к готической архитектуре. Его манера читать стихи не могла не казаться вначале смешной, но понемногу слушатель привыкал к ней, поддаваясь силе убежденности поэта в крепости своих стихов, заражаясь его одержимостью ими.

(1913)
Л. Розенталъ (97, 30-31)

Ходил Осип Мандельштам, закинув назад узкую голову постаревшего юноши; он произносил строчки стихов, как будто был учеником, изучающим могучее заклинание. Стихи обрывались, потом появлялась еще одна строка.

(1913)
В. Шкловский (133, 76)

В «Цехе»[4] я познакомился с Осипом Мандельштамом, одним из лучших поэтов моего поколения. Это тоже было существо более совершенное, чем люди. Он слушал собеседника, опустив длинные ресницы своих глаз, так, как будто прислушивался не к словам, а к тому, что было скрыто за словами говорившего, может быть от этого его реплики так часто были неожиданны, и он произносил их с оттенком какого-то недоумения, как будто спрашивая, то ли услышал... Он был не красив, но обаятелен — и прелестный, в особенности когда жмурил глаза и склонял голову набок, наподобие какой-то птицы. Почему-то все, более или менее близко знавшие Мандельштама, звали его «Оськой»; а между тем он был обидчив и торжественен; торжественность, пожалуй, даже была самой характерной чертой его духовного строя; этот маленький ликующий еврей был величествен — как фуга.

(1913)
Н. Пунин (90, 189-190)

Иногда он приходил ко мне поздно вечером, и по тому, что он быстрее обычного бегал по комнате, ероша волосы и улыбаясь, но ничего не говоря, и по особенному блеску его глаз я догадывался, что с ним произошло что-нибудь «музыкальное». На мои расспросы он сперва не отвечал, но под конец признавался, что был в концерте.

(1914)
Л. Лурье (54, 202)

Прямой и внутренне напряженный, закинув высоко голову, он читал стихи из книги «Камень»[5], читал совсем по-своему. Нараспев тянул строки стихов и в такт покачивал большой головой на тонкой шее.

(1914)
Д. Дейч (36, 308)

В Петербурге в Бродячей Собаке[6] в одну из осенних ночей 1914 года я сидел на ступеньке в углу рядом с Мандельштамом. Было время нелепой риторики и ура-патриотизма. Мне уже тогда было видно и поражение и разрушение старого мира (многие так думали, но не осмеливались сказать вслух). Поэмка моя как раз высмеивала пустую риторику о доблести русского солдата... Бедный Мандельштам выслушал до конца, сжимая себе голову руками не то в ужасе, не то в отчаянии. Вот кто шуток не понимал. Позже он приходил ко мне, когда все давно спали, кроме петухов, приходилось одеваться, будить прислугу и ставить самовар. Нельзя было не любить Мандельштама за его кротость, за беспредельную любовь к поэзии и романтическую возвышенность духа, хотя, к сожалению, его творческие способности не соответствовали его стремлениям.

(1914)
М. Лопатто (95, 227-228)

 ...после торжественной меди Осипа Мандельштама...

(1915)
Я. Оксенов (83, 96)

После Мандельштама, читавшего, высокопарно, скандируя, строфы о ритмах Гомера[7] («голову забросив, шествует Иосиф», говорили о нем тогда)...

(1915)
В. Чернявский (126, 141)

В «кружке Ляндау»[8] не раз раздавался густой голос Осипа Мандельштама, читавшего свои стихи.

(1915)
М. Бабенчиков (8, 236)

...автор тоненького зеленого «Камня», вскидывая кверху зародыши бакенбардов, дань свирепствовавшему тогда увлечению 1830 годом, который обернулся к нему Чаадаевым, предлагал «поговорить о Риме» и «послушать апостольское credo»[9].

(1915)
Б. Лившиц (48, 521)

Осип был среднего роста, худ, неровен в движениях — то медлителен, то вдруг мог сорваться и ринуться чему-то навстречу. Чаще всего стоял, закинув голову, опустив веки на ласковые в шутливой беседе, грустно-высокомерные глаза. Казалось, опустив веки, ему легче жить. Волос у него было мало — хоть двадцать четыре года! — легкие, темные, лоб уже переходил в лысину, увенчанную пушком хохолка. Горбатость носа давала ему что-то орлиное. И была в нем грация принца в изгнании. И была жалобность брошенного птенца.

(1915)
А. Цветаева (124, 557)

У Мандельштама глаза всегда опущены: робость? величие? тяжесть век? веков? Глаза опущены, а голова отброшена. Учитывая длину шеи, головная посадка верблюда. Трехлетний Андрюша ему: «Дядя Ося, кто тебе так голову отвернул?» А хозяйка одного дома, куда впервые его привели, мне: «Бедный молодой человек! Такой молодой, а уже ослеп!»

(1916)
М. Цветаева (125, 175)

Его чтение — последняя степень искренности — это танец каждого слова, в каждом слове участвует он всем своим ртом. Это тело совсем хрупкая глиняная оболочка, существующая только для того, чтобы внутренний огонь был чем-нибудь сдержан, «в кувшинах спрятанный огонь».

(1916)
Ю. Оболенская (86, 13)

Осип Мандельштам, повернувшись боком к аудитории и кося на нее настороженным глазом, напряженно закинув вверх голову, выпевал прекрасные строки:

Впервые за сто лет и на глазах моих
Меняется твоя торжественная карта[10]!

Так обращался он в трагические годы первой мировой войны к материку Европы.

(1916)
П. Антокольский (3, 135-136)

Помню Мандельштам имел очень запрокинутую голову, носил грудь вперед и был весь волосат.

(1916)
Н. Султанова-Гвоздева (16, 3)

Мы стояли в полутемном проходе у шкафа, и в его пыльном стекле я все время видел свою смущенную фигуру и острый, несколько вздернутый профиль поэта с хохолком над лысеющим точеным черепом. Низенький, щуплый, невзрачный с виду, он не был похож на «жреца муз», но высоко поднятая, несоразмерно большая голова, величественный, несколько театральный жест, высокомерная витиеватость речи и какая-то общая надменность осанки заставляли слушать его молча и почтительно. И только большие синие глаза[11], с длинными, редко расставленными ресницами взглядывали порой с почти ребячьей наивностью и обезоруживающим добродушием, что совершенно не вязалось со строгой и придирчивой сухостью голоса.

(1916)
В. Рождественский (98, 129)

Поэт Осип Мандельштам, человек маленького роста, невзрачной внешности ( в шутку его прозвали «мраморная муха»), читал свои произведения чрезвычайно торжественно, напевно, священнодейственно, и несоответствие между внешностью автора и его исполнительской манерой приводило к досадным итогам.

Он читал нараспев торжественные, великолепные свои пятистопные ямбы:

Я опоздал на празднество Расина,
Я не увижу знаменитой Федры[12]...

и ни одна строфа, ни одна строка не доходили до аудитории. Публика сначала недоумевала, потом начинала улыбаться, и на пятой — седьмой минуте пробегал смешок, нередко переходивший в неудержимый общий хохот, ибо смех в зрительном зале эпидемически заразителен[13].

(1916)
А. Арго (5, 57)

Помню..., что он говорил о... чудесном ахматовском восьмистишии:

Когда о горькой гибели моей
Весть поздняя его коснется слуха[14]...

...Он ходил взад и вперед, то и дело закидывал голову и все нараспев повторял эти строчки, особенно восхищаясь расстановкой слов, спондеической тяжестью словосочетания «весть поздняя»...

(1917)
Г. Адамович (1, 199)

Наружность у него была странная, обращающая внимание. Костюм франтовской и неряшливый, баки, лысина, окруженная вьющимися редкими волосами, характерное еврейское лицо — и удивительные глаза. Закроет глаза — аптекарский ученик. Откроет — ангел.

(1918)
Г. Иванов (39, 461)

Как сейчас вижу его приподнятую голову с торчащим хохолком, красиво изогнутый профиль и слышу страстную патетическую мелодию: «Я изучил науку расставанья[15]...»

(1919)
Я. Соммер (11О, 141)

Он был похож на заблудившегося ребенка, который никак не может привыкнуть к новой обстановке, к новым условиям, но, в отличие от ребенка, он не хотел вернуться в свой дом, впрочем, быть может, потому, что у него никогда не было дома.

(1919)
Р. Ивнев (40, 43)

...Я спасал Мандельштама от уличных патрулей, — он был в великолепной шубе, — а при шубе какая-то рыжая кепка, что, конечно, еще подозрительнее. На шубу Мандельштама оборачивались прохожие.

(1919)
Ю. Трубецкой (116, 415)

О. Мандельштам пронес через Киев маску нарочитого ничтожества и вино стихов, прекрасно-сухих и неожиданных...

(1919)
Е. Лундберг (53, 222)

...На выливающемся воске
Гадать вам снова суждено,
Глядя с улыбкою подростка
За веницейское окно...

(1919)
Р. Скоморобский (35, 32)

Невысокий человек, лет 35-ти, с рыжеватыми волосами и лысинкой, бритый, сидя за столом, что-то писал, покачиваясь на стуле, не обращая внимания на принесенную ему чашку кофе.

(1919)
Ю. Терапиано (114, 13)

Был он маленьким, щуплым[16]; голову с хохолком закидывал назад. Он любил образ петуха, который разрывает своим пением ночь у стен акрополя; и сам он, когда запевал баском свои торжественные оды, походил на молоденького петушка.

Он сидел на кончике стула, вдруг куда-то убегал, мечтал о хорошем обеде, строил фантастические планы, заговаривал издателей[17].

(1919)
И. Эренбург (135, 312)

Когда я увидел его в Феодосии, он был вовсе без воротничка и раскаленная грудь его была открыта за распахнутой рубашкой под черным суконным пиджаком, слишком теплым для феодосийского лета. И выцветшая тюбетейка на его голове отнюдь не выглядела аристократически. И все же его голова была поднята гордо. Он словно нес ее на своих узких плечах, а за плечами — глаза смотрели поверх людских голов и поверх солнцем нагретых крыш. Первое, что привлекало внимание в его быстрой в движениях, остроугольной фигуре, это неправдоподобно задранная кверху голова в выцветшей тюбетейке. Казалось, физически неудобно так нести свою голову. Но он нес ее именно так всю свою жизнь. Он нес ее необыкновенно гордо поднятой кверху, смотря в небо и даже поверх тех, кто причинял ему страдания физические и духовные в трагические, последние годы жизни поэта. Не гордость, не пустословный аристократизм, не смешное высокомерие, а высокое сознание собственной правоты — и одно лишь оно! — способно помочь человеку, как бы ни было ему трудно, держать голову кверху так, как держал ее Мандельштам.

(1919)
Э. Миндлин (68, 86-87)

Назад откинутая голова.
Кадык. С горбинкой нос. И хохолок.
Как птица насторожен. Это бог
Вложил в гортань певучие слова:
...Соломинка, соломка, Саломея[18]...
И музы слушают, благоговея...

(1919 - начало 1920-х)
А. Готов (22, 19)

Входит низкого роста, сухопарый еврей - лысый и без зубов, в грязной, измятой одежде и дырявых шлепанцах. Вид подлинно библейский[19].

(1920)
Я. Мицишвили (70, 164)

...Когда ему показали на Мандельштама, он сперва не поверил, что этот поэт, этот эстет, сидит на камне, обросший, грязный.

(1920)
Н. Табидзе (110, 41)

...Он производил довольно угнетающее впечатление человека задерганного, измученного, истощенного, пережившего немало ужасных минут, часов или даже дней и недель... Всем нам и Тициану, и Паоло[20], и остальным голубороговцам — очень нравилось, как Осип читал свои стихи вслух: никаких жестикуляций, взвизгов, выкриков и прочего «артистизма», очень плавно, очень ровно, но вместе с тем с большим воодушевлением, все более и более нарастающим к концу стихотворения.

(1920)
К. Надирадзе (65, 133)

Во вторник на переводе был Мандельштам. Он очень интересен по внутреннему содержанию и лицо в свою очередь у него недюжинное, но к несчастью он едва ли не жид.

(1920)
М. Рыжкина (101)

Гвоздь вечера — И.Мандельштам, который приехал, побывав во врангелевской тюрьме. Он очень вырос. Сначала невыносимо слушать общегумилевское распевание. Постепенно привыкаешь, «жидочек» прячется, виден артист.

(1920)
А. Блок (32, 488)

С первого взгляда, лицо Мандельштама не поражало. Худой, с мелкими неправильными чертами... Но вот он начал читать, нараспев и слегка ритмически покачиваясь. Мы с Блоком сидели рядом. Вдруг он тихонько тронул меня за рукав и показал глазами на лицо Осипа Эмпльевича. Я никогда не видела, чтобы человеческое лицо так изменялось от вдохновения и самозабвения.

(1920)
Н. Павлович (89, 234)

Здороваясь со мной, он протянул руку и, подняв полу-опущенные веки, взглянул на меня темными, сияющими, «ангельскими» глазами. И мне вдруг показалось, что сквозь них, как сквозь чистую воду, я вижу дно его сознания. И дно поэзии.

(1920)
И. Одоевцева (81, 134)

— Можно?

— Входите... Ах, это вы, Осип Эмильевич! Вы с папироской... Не могу лишаться тепла, выпуская теплый воздух в форточку...

— Только докурю... еще полпапиросы... Единственное блаженство для «Чудака Евгения», который, как вам известно, «бедности стыдится, бензин вдыхает и судьбу клянет[21]...» А!... У вас теплая печка! Я присяду на самый кончик вашей кровати, поближе к ней, Дарительнице тепла.

Он произнес слово «кончик» нараспев, как читали свои стихи все петербургские акмеисты.

(1920)
В. Милашевский (67, 209)

Уже под утро Мандельштам присел к столу и записал все стихотворение от начала до конца. Голосом торжественным и певучим, гордо вздергивая подбородок, поэт прочел вслух свое новое произведение. Небольшого роста, худенький, остролицый, преисполненный вдохновения и радости.

(1920)
М. Слонимский (106, 61)

Там я увидел с вызовом бросающего что-то в зал, похожего на Дон Кихота Осипа Мандельштама.

(1920)
Л. Минчковский (69, 106)

Производил он впечатление человека страшно слабого, худенького, а на голове вместо волос рос рыжеватый цыплячий пух. Читал свои стихи охотно, в особенности перед тем, как лечь спать. Тоненьким, срывающимся от волнения фальцетом он декламировал-напевал:

Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю,
Но люблю мою бедную землю
Оттого, что иной не видал[22]...

(1920)
А. Седых (103, 27-28)

Обиталище Осипа Мандельштама представляло собой нечто столь же фантастическое и причудливое, как и он сам, это странное и обаятельное существо, в котором податливость уживалась с упрямством, ум с легкомыслием, замечательные способности с невозможностью сдать хотя бы один университетский экзамен, леность с прилежностью, заставлявшей его буквально месяцами трудиться над одним неудающимся стихом, заячья трусость с мужеством почти героическим и т. д.

(1920)
В. Ходасевич (122, 420)

Выражение лица М<андельштама> было умное и доброе, и было в нем иногда что-то египетское. Но когда он вскричал: «Со времен Натали Пушкиной женщина предпочитает гусара поэту!» — он очень смешно вздернул голову и сказал эту фразу с вызовом.

(1920)
О. Арбенина (4, 552)

Обликом он в те годы был отдаленно похож на Пушкина — и знал это. Вскоре после его приезда в Дом искусств был маскарад, и он явился загримированный Пушкиным — в сером цилиндре, с наклеенными бачками.

(1920)
Н. Чуковский (128, 149)

Вспоминаю, как среди костюмированных появился Осип Мандельштам, одетый «под Пушкина» в цветном фраке с жабо, в парике с баками и в цилиндре. Он был тогда... очень популярен, и в тот вечер в одной из переполненных гостиных я увидела Мандельштама, который, стоя на мраморном подоконнике громадного зеркального окна, выходившего на классическую петербургскую площадь, в белую ночь читал свои стихи. Свет был полупригашен, портьеры раздвинуты и вся его фигура в этом маскарадном костюме на этом фоне, как на гравюре, осталась незабываемой, вероятно, для всех, кто при этом присутствовал.

(1920)
Д. Слепян (105, 196-197)

...Мандельштам был маленького роста и напоминал мне воинственного петуха со своей откинутой назад головой.

(1920)
В. Лурье (55, 191)

Он стоял на эстраде, крохотный, острый, как собственный силуэт. И пел. Да, он пел стихи, свои стихи, необыкновенные, какие-то колдовские.

За то, что я руки твои не сумел удержать,
За то, что я предал соленые нежные губы, —
Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать.
Как я ненавижу пахучие, древние срубы![23]

И голос его взлетал голубем и бился о хрустальные подвески плафонов и рвался в окно, к Неве.

(1920)
И. Наппельбаум (75, 88)

Вот чинно хлебает суп, опустив глаза, прямой и торжественный Мандельштам, можно подумать, что он вкушает не чечевичную похлебку, а божественный нектар. Иногда он приходит в пальто, в меховой шапке с наушниками, подсаживается, не снимая шапки, к знакомому, и сразу начинает читать стихи:

Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны...

Ни солнца, ни меда нет и в помине. В окна столовой смотрит тусклый петербургский день, белесоватый и мутный. Вместо меда к чаю полагается липкий, какой-то обсосанный леденец.

Не отвязать неприкрепленной лодки,
Не услыхать в меха обутой тени,
Не превозмочь в дремучей жизни страха[24]...

И сам он похож на «тень, обутую в меха», и никто его не услышит, а кто услышит, не поймет, как и почему «не отвязать неприкрепленной лодки» и что, собственно, нужно этому чудаку с оттопыренными красными ушами, над которыми болтаются траченные молью наушники.

(1920)
Э. Голлербах (28, 105)

Это был худенький, узкоплечий, среднего роста неприветливый человек, с высоко закинутой гордой головой.

(1920)
В. Каверин (41, 284)

Худенький, миниатюрный, голова закинута назад, волосы торчат хохолком, оттопыренные уши — он показался смешным. А стихи понравились! Читал он нараспев (тогда это было ново), имел успех у молодежи.

(1920)
Э. Гурвич (34, 39)

Поэт выпрямился. Ростом он значительно выше среднего (конечно, по меркам довоенных лет, до пресловутой «акселерации»). Мне, двадцатилетней, он кажется «человеком средних лет», а ему от силы тридцать! Очень зоркими мнятся небольшие и такие властные карие глаза на горбоносом лице. И вот он снова колдует, плавными выгибами рук и торса вырисовывая течение гласных.

(1920)
Н. Вольпин (21, 86)

У открытой двери в комнату Союза поэтов Есенин и Осип Мандельштам. Ощетинившийся Есенин, стоя вполуоборот к Мандельштаму:

— Вы плохой поэт! Вы плохо владеете рифмой! У вас глагольные рифмы!

Мандельштам возражает. Пыжится. Красный от возмущения и негодования.

(1921)
И. Грузинов (35, 365)

— Да мои черновые стихи лучше всего, что вы у себя печатаете! — надменно, гордо приподняв голову, запальчиво, петушась, колесом выпятив грудь, с пафосом профальцетил он, приняв позу гранда. Эфес шпаги, шляпу с пером, — и рисуй с него шевалье!..

(1921)
П. Зайцев (37, 66)

Мандельштам, сверкающий чернью с золотом во рту, с острыми невидящими глазами, вдохновенный, сумасшедший и невообразимо забавный.

(1921)
А. Оношкович-Яцына (85, 398)

...Осип Мандельштам. Вошел в пасмурный день и голову держал высоко, как принц. Убил лаконичностью:

— Из Крыма. Скверно. Рукописи у вас покупают?

— ...но денег не пла... — начал было я и не успел окончить, как он уехал. Неизвестно куда...

(1921)
М. Булгаков (14, 115)

Осип Эмильевич Мандельштам был худ, темнолик, с высоким лысеющим лбом. Его большие зеленовато-карие глаза беспокойно поглядывали на собеседника. В движениях поэта чувствовалась большая нервозность.

(1922)
О. Грацианская (31)

Хорошо мне в моей стариковской шубе, словно дом свой на себе ношу. Спросят — холодно ли сегодня во дворе, и не знаешь, что ответить, может быть и холодно, а я-то почем знаю?

(1922)
О. Мандельштам (64, 272)

...Поэт Мандельштам с женой лежал напротив во флигеле на столе. Вот он козликом-козликом, небритый и все-таки гордо запрокинув назад голову, бежит ко мне через двор Союза писателей от дерева к дереву, так странно, будто приближается пудель из «Фауста»[25].

(1922)
М. Пришвин (93, 264)

О.Э. прочел свои новые, неизвестные Б.К. стихи. «Умывался ночью на дворе»[26], — звенел в полумраке комнаты его, как мне помнится, довольно высокий голос.

(1922)
Е. Лившиц (49, 89)

По безлюдному отрезку улицы двигались навстречу мне две фигуры — мужская и женская. Мужская была неестественно расширившаяся от шубы явно не по росту, да еще и не в зимний день. На пути меж массивом шубы и высоким пиком меховой же шапки светлел крошечный камушек лица... Мандельштам был брит, беззуб, старообразен, но царственной наружности. Голова у него была всегда запрокинута, руки всегда завершали или начинали какой-то непрактический, не житейского порядка жест.

(1922)
Ю. Олеша (84, 473)

Он расхаживал по своей маленькой нищей комнатке на Тверском бульваре, 25, во флигеле дома, где некогда жил Герцен, горделиво закинув вверх свою небольшую верблюжью голову, и в то же время жмурился, как избалованный кот, которого чешут за ухом[27].

(1923)
В. Катаев (43, 50)

Мандельштам мрачно расхаживал по комнате, курил, по временам останавливался и неодобрительно, иронически посматривал на Потапенко и Новикова[28].

(1923)
Г. Феддерс (118, 298)

Осип Эмильевич лежал на голом матрасе, закинув руки за голову. Каким-то чудом он не сползал с него вниз. При моем появлении он соскочил с матраса, и мы поздоровались. Мне казалось, что мое появление его не удивило. У него было лицо человека, всегда готового ко всему.

(1923)
Л. Горнунг (30, 29)

Мужчина громко говорил, жестикулировал, ел неопрятно, пользуясь невпопад столовыми приборами.

(1923)
О. Овчинникова (80)

Стройно держащий свою лысину Мандельштам осторожно шарит возле меня спичек.

(1924)
Д. Шепеленко (138, 20-21)

Мандельштам читал минут сорок, и никто его не просил, чтобы он читал еще и еще, — он, видимо, перестал ощущать время, он жил в атмосфере своего, им созданного мира и, читая, осматривал его подробности, закоулки. Порою Осип Эмильевич делал большие глаза, словно чего-то пугаясь, иногда опускал голос до шепота, выговаривал слова, как нянька, желающая напугать ребенка, хотя в словах не было и намека на что-то, что могло испугать, — чаще всего перечислялись города или имена.

(1924)
Л. Борисов (12, 135)

...Озабоченный, худенький, как цыпленок, все вздергивающий голову в ответ своим мыслям, внушающий уважение.

(1924)
Е. Шварц (129, 343)

...О.Э. громко смеялся, причем весь вид его вполне совпадал с видом птенца, высунувшего из гнезда голову и до глубины своей счастливого.

(1925)
П. Лукницкий (52, 117)

В пятницу сюда приехал Ося. Он поразил меня худобой. Таким он не был с 19-го года.

(1925)
Н. Мандельштам (61, 63)

Все мы, во всяком случае большинство, принадлежим к какой-нибудь породе животных — Осип Эмильевич был похож на птицу; это птичье сказывалось во всем. Его голова была чуть поднята кверху и наклонена вбок при опять же птичьей летящей походке. Его лицо всегда обращало на себя внимание из-за необыкновенно выразительных глаз — страданье в них сменялось нежностью, задумчивостью; иногда в них было отсутствующее выражение.

(1927)
И. Ханцын (121, 143)

...один довольно рослый, с внушительной осанкой, блондин, хорошо одетый; другой — ростом помельче, облеченный в довольно потрепанный серый костюм. Конечно, мне сразу показалось, что первый, величественный мужчина — это и есть Мандельштам, ведь в моей памяти стояли величественные строки «Камня» и «Печалей», в этом году как раз переизданные[29]. Выяснилось, однако, что первый — Лившиц, а второй — Мандельштам.

(1928)
И. Поступальский (92, 560)

Говорили, что в обличье
У поэта нечто птичье
И египетское есть...
Было нищее величье
И задерганная честь.

. . . . . . . . . . . . . . . .

Гнутым словом забавлялся,
Птичьим клювом улыбался,
Встречных с лету брал в зажим,
Одиночества боялся
И стихи читал чужим.

(1928)
А. Тарковский (113, 162-163)

Он читал, конечно, нараспев, с поднятыми вверх глазами, звонким, но неровным, срывающимся от волнения голосом. В его лице, худощавом, остром и птичьем, как и в его малом росте и потрепанном костюме, сквозило что-то усталое, традиционно поэтическое, говорившее и о душевной боли и о житейской «неприкаянности».

(1928)
Н. Смирнов (108, 191)

Вчера вечером Мандельштам. Непереносимый, неприятный, но один из немногих, может быть единственный (еще Андрей Белый) настоящий, с подлинным внутренним пафосом, с подлинной глубиной. Дикий, непокойный. В равном ужасе от того, что знает, и от того, что не дано знать. После него все остальные — такие маленькие, болтливые и низменные.

(1928)
Д. Выгодский (62, 355)

Мандельштам небрит, на подбородке и щеках у него седая щетина. Он говорит натужно, после всяких трех- четырех слов произносит м-м-м-м-м-м и даже эм-эм-эм, — но его слова так находчивы, так своеобразны, так глубоки, что вся его фигура вызвала во мне то благоговейное чувство, которое бывало в детстве по отношению к священнику, выходящему с дарами из врат.

(1928)
К. Чуковский (127, 88)

В столовую вошла молодая женщина с умным лбом, чем-то изысканная[30], за ней муж с сухим надменным лицом, нижняя губа длиннее верхней, изящный птичий нос, высокий лоб с большими залысинами, седоват. «Beроятно, профессор-искусствовед из ГАХНа»[31], — подумала я.

(1928)
Э. Герштейн (23, 7)

Осип Эмильевич сразу же налег на пирожное, и Надежда Яковлевна с улыбкой прокомментировала «пагубную» страсть О. Э. к сладкому, о которой я впоследствии так много читал и слышал.

(1929)
И. Бэлза (15, 98)

Принес несколько стихотворений Осипу Мандельштаму, который заведовал литературным отделом в «Московском комсомольце»[32]. «Раздраженный человек на тонких ножках, как кузнечик, что-то возбужденно кричал мне, и я тихо ушел со своими стихами»

(1929)
А. Твардовский (47, 128)

За столом, согнувшись над рукописями, сидел какой-то человек. Несмотря на теплую погоду, он был в пальто серо-зеленого цвета и показался мне неопределенного возраста.

(1929)
А. Алексеев-Гай (2, 4)

Внешне он выглядел спокойным. Нам казалось, что он даже несколько высокомерен — голову держал высоко!

(1929)
3. Полякова (73, 1)

...Перед моим мысленным взором О.Э.Мандельштам и сейчас стоит как живой, с приветливой улыбкой на розовом лице, чистый, элегантный, излучающий глазами внимание и доброту.

(1929)
А. Глухов-Щуринский (27, 20)

Из-за стола поднялся человек среднего роста, в сером поношенном костюме, без галстука и пошел мне навстречу...

Никакого величия, позы, тихий ровный голос, ординарная внешность провинциального учителя, умное лицо без улыбки, скорбные глаза.

(1929)
Н. Кочин (44, 318-319)

Облик врача, педагога, инженера, лектора. Это — пока он не начинал говорить и читать. В облике его было то, что я назвал бы — певучее молчание. Начинает говорить, а затем и читать стихи и загорается, становится выше, парит. Другие глаза, другое лицо.

(1930)
Л. Озеров (82, 16)

Примерно в 1930 году Анна Ахматова посетила мою мастерскую вместе с поэтом Осипом Мандельштамом и его женой Надей. Они смотрели вещи по-разному. Анна Андреевна все виденное как бы вбирала в себя с присущей ей тишиной. Мандельштам, наоборот, бегал, подпрыгивал, нарушал тишину...

(1930)
А. Тышлер (117, 401)

...Заметно старше меня, намного ниже моего роста, в белой рубашке, заправленной в брюки, и в серой кепке. Он шел с легкой улыбкой, оглядываясь по сторонам, и можно было понять, что сюда он попал впервые[33].

(1930)
Б. Кузин (46, 82)

Помню Осипа Мандельштама, мужчину лет сорока, роста среднего с несколько заостренным подбородком, длинной шеей, с откинутой назад головой. С первого взгляда казалось, что он умышленно так держит голову, чтобы смотреть на людей сверху вниз. Но это только казалось на первый взгляд, в дальнейшем убеждались, что это у него от природы.

(1930)
А. Худавердян (123, 78)

Был он худощав и невысок ростом, голова откинута назад, черты лица крупные, выразительные, в глазах — беспокойство, и весь он какой-то напряженный, тревожный, нервный.

(1930)
Г. Maapu (56, 47)

Вопреки утверждениям людей, близко знавших поэта, он вспоминается мне худым и высоким, а не среднего роста, как утверждают они — возможно, из-за продолговатого лица. Запомнилось тревожно-удивленное выражение глаз.

(1931)
Б. Леонидов (88, 35)

Он затравленным волком готов был разрыдаться и действительно ведь разрыдался, падая на диван тут же, только прочел (кажется, впервые и первым) — мне на плечи кидается век-волкодав, но не волк я по крови своей[34].

(1931)
В. Яхонтов (64, 188)

Он был, как мне тогда показалось, маленького роста (во всяком случае, меньше дяди Шуры[35]), в нелепом пиджаке и со смешными оттопыренными ушами. Все порывался с кем-нибудь заговорить. Помню его с папиросой в руке стоящим в нашем огромном коридоре.

(1931)
Р. Сегал (102, 27)

Небритое лицо его (бородки тогда еще не было) казалось мне помолодевшим от загара, — обычно он выглядел старше своих лет. В глазах, вместо им свойственной какой-то воспаленной, гневной тревоги, появилось выражение спокойствия, даже веселости. Это выражение, как я мог потом убедиться, вскоре исчезло.

(1931)
С. Липкин (50, 3)

Осип Эмильевич, низенький — под стать комнате — смотрит на меня внимательными глазами, сидя на сундуке. Изредка повернет голову к Адалис[36], и тогда успеваю заметить его птичий профиль и где-то возле уха клок встрепанных седоватых волос. От него «сыплются искры», как бывает у очень нервных людей. То и дело с сундука вскакивает, опять садится. Но чувствую — не оттого, что скучно, просто так устроен.

(1932)
В. Виткович (18, 146)

...Мандельштам все время, я обратил внимание, старался держаться, прикрывая спину. Как-то даже было непонятно, почему он жмется к стенке. Но его жена сказала:

— Не обращайте на него внимания. Он не может повернуться, потому что у него разорванные брюки сзади и такая громадная дыра, что он прикрывается газетой.

(1932)
Н. Тихонов (115, 18)

Мандельштам одновременно величественен и забавен, горделив и уязвим, невозмутим и нервен, спокоен и беззащитен — истинный поэт. Когда он стал читать в странной, тоже чисто «поэтической» манере, противоположной «актерской», хотя, пожалуй, более условной, у меня почему-то сжалось сердце.

(1932)
А. Гладков (46, 321)

В первую же минуту я заметила в выражении его лица как бы укоренившееся в нем высокомерие, но странно: эта кажущаяся надменность не удивляла и не отталкивала, она воспринималась как особая форма самозащиты, наверное, необходимой ему в те годы.

Впрочем, в его облике было даже некоторое пренебрежение к своей внешности: галстук был завязан хотя и старательно, но смотрел набок, костюм воспринимался как-то отдельно от него, он был выбрит, но отнюдь не тщательно.

Я, правда часто замечала, что внимание к своему туалету несвойственно евреям в условиях российской действительности. Очевидно, до сих пор европейский костюм не прижился к ним. Так и выглянет откуда-то «Хаос иудейский»[37]. Но, впрочем, на Мандельштама нельзя было только взглянуть — его надо было рассмотреть. Мне на всю жизнь запомнился его взгляд: из глубины его глаз, матовых, без блеска, прорывался таившийся в них жар. Накал непрекращающейся духовной работы, пафос внутренней жизни поэта.

(1932)
Е. Осмеркина-Гальперина (87, 444-445)

Задорным петушком, таким культурным утонченным петушком выпархивает Мандельштам на середину нашей комнатушки и торжественно, скандируя, четко, кристально чисто (в сущности — эта манера четкого чтения, но так как у Мандельштама, кажется, нет каких-то зубов, то, в общем, у него дикция плохая) произнося слоги, аккомпанирует замысловатому танцу ног: «Греки сбондили Елену по волнам, ну а мне — соленой пеной по губам»[38]...

У Мандельштама — удивительное сочетание обыденного и торжественно-напыщенного, от французской классики, соединение одесского жаргона («сбондили»!) с утонченностью европейца и с трогательным, чисто еврейским порывом к «русской натуре», к «русской правде» и еще чему-то, что употребляется обычно с прилагательным «русский».

(1932)
В. Горбачева (29, 210)

Щупленький Мандельштам вскочил на стол и, потрясая маленьким кулачком, кричал, что это не «товарищеский суд», что он этого так не оставит, что Толстой ему за это ответит[39].

(1932)
Ф. Волькенштейн (20, 56)

Зрелище было величественное. Мандельштам, седобородый патриарх, шаманил в продолжение двух с пол. часов. Он прочел все свои стихи (последних двух лет) — в хронологическом порядке! Это были такие страшные заклинания, что многие испугались. Испугался даже Пастернак, пролепетавший: «Я завидую вашей свободе. Для меня вы новый Хлебников. И такой же чужой. Мне нужна несвобода».

(1932)
Н. Харджиев (136, 532)

Внешностью О. Э. не был похож на поэта. Маленький, лысый, настороженно озирающийся, бедно одетый. Вздыхал шумно. В глазах часто вспыхивали целые костры. При встречах с подозрительными субъектами костры моментально превращались в пепел.

(1932-1933)
Р. Березов (Акульшин) (11)

С огромной седой бородой, с головой, откинутой почти за спину, как и встарь.

(1933)
Б. Зубакин (120, 161)

Читал свои стихи темпераментно, звонким голосом, что как-то не соответствовало его тщедушному виду... Это был человек очень невысокого роста, с небольшой бородкой. Он шагал взад-вперед по небольшому пространству и казался очень сосредоточенным.

(1933)
И. Синельников (104, 09)

Как ни встретишь его, а он опять старше!

Встреча у Арбатских ворот. Впервые — с бородой — благообразный - в хорошем костюме... (Москвошвея[40]).

(1933)
И. Фейнберг (119, 70)

Шаркая калошами, торопливо заглядывал в длинном пальто и остроконечной шапке Осип Мандельштам, уставив вверх бородку.

(1933)
Е. Вечтомова (17, 122)

Мандельштам — лысый, с седой бородкой. Ленинградцы изумлены. Здесь привыкли его видеть бритым. Его борода дала право Тихонову[41] на одном из ближайших выступлений сказать о трудности пути поэта:

— Даже Мандельштам, как видите, зарывшись в работе, оброс бородой — вот как надо работать, чтобы писать настоящие стихи!...

Читает Мандельштам не так, как раньше. Тогда, рассказывают, он почти пел свои стихи. Теперь он их скандирует торопливым баском, монотонно, невыразительно, глотая окончания строк, но с каким-то одним и тем же упорством убеждения. То приподнимается на цыпочки, то отбивает ногой ритм. Читает негромко...

(1933)
И. Басалаев (9, 108)

Мандельштам невысок, тощий с узким лбом, небольшим изогнутым носом, с острой нижней частью лица в неряшливой почти седой бородке, с взглядом напряженным и как бы не видящим пустяков. Он говорит, поджимая беззубый рот, певуче, с неожиданной интонационной изысканностью русской речи. Он переполнен ритмами (как переполнен мыслями) и прекрасными словами. Чи- тая, он покачивается, шевелит руками; он с наслаждением дышит в такт словам — с физиологичностью корифея, за которым выступает пляшущий хор. Он ходит смешно, с слишком прямой спиной и как бы приподнимаясь на цыпочках... Ему не совладать с простейшими аксессуарами нашей цивилизации. Его воротничок и галстук — сами по себе. Что касается штанов, слишком коротких, из тонкой коричневой ткани в полоску, то таких штанов не бывает. Эту штуку жене выдали на платье.

(1933)
Л. Гинзбург (24, 143)

Стоит, странно нагнув голову, не как бык (он тонок), а как козел перед изгородью. Весь с кривизной. Полуседая бородка. Какой-то, пожалуй, немного патологичный. В нем что-то кликушеское. Манера речи — старый раздражительный школьный учитель обращается только к первым ученикам на первых партах, отдельные слова строго повторяет с разбивкой на слоги, подчеркивая ритм движениями пальца.

(1933)
Н. Соколова (109, 440-441)

К этому времени Мандельштам очень изменился, отяжелел, поседел, стал плохо дышать — производил впечатление старика (ему было 42 года), но глаза по-прежнему сверкали.

(1933)
А. Ахматова (6, 29)

...С Мандельштамами — трудно; нам почему-то отвели отдельный столик; и 4 раза в день (за чаем, за обедом, 5-часовым чаем и ужином) они пускаются в очень «умные», нудные, витиеватые разговоры с подмигами, с «что», «вы понимаете», «а», «не правда ли»; а я — «ничего», «не понимаю»; словом М. мне почему-то исключительно неприятен; и мы стоим на противоположных полюсах (есть в нем, извините, что-то «жуликоватое», отчего его ум, начитанность, «культурность» выглядят особенно неприятно); приходится порою бороться за право молчать во время наших тягостных тэт-а-тэт'тов.

(1933)
Андрей Белый (10, 94)

У него тоже были редкие космочки[42], но пегие; была и лысина, но еще не фарфоровая; он также напоминал монаха, но перешедшего в католицизм из веры иудейской. Говорил Осип Эмильевич презабавно — гнусаво, в гайморитный нос, и нараспев...

(1933)
А. Мариенгоф (66, 495)

Небритый, заросший библейской бородой, две недели прожил О.М. в Чердыни, внимательно приглядываясь ко всему сосредоточенным и почему-то очень спокойным взглядом. Мне кажется, что у него никогда не было такого внимательного и спокойного взгляда, как в этот период болезни[43].

(1934)
Н. Мандельштам (59, 64)

Он был всегда оживлен, выступал со своими стихами охотно, когда его об этом просили. Но в общем жизнь его в Воронеже проходила незаметно, безо всяких стремлений выдавать себя за известную и более того — сенсационную личность.

(1935)
Б. Пименов (91, 19)

Неожиданно появляется О.Мандельштам, небритый, в измятом костюме. Поздоровавшись, он взглянул на мужчин и, резко повернувшись, быстрой походкой зашагал обратно. Вскоре Осип Эмильевич появляется вновь, выбритый, в хорошем костюме, и быстро проходит за кулисы.

(1935)
X. Бояджиева (13, 194)

В нем было свое, только одному ему присущее. И щуплая фигура при одновременно горделивой самоутверждающей поступи, и манера неожиданно вскидывать голову, и привычка «мыкаться» туда-сюда во время разговора даже на скудном пространстве нашей заставленной канцелярскими столами комнатки Союза писателей на третьем этаже редакции газеты «Коммуна».

(1935)
О. Кретова (45, 36)

Держался он иногда странно. Однажды я, Надя, он пошли вместе на концерт. Все уже расселись, когда вдруг Мандельштам встал и начал аплодировать, широко отводя негнущиеся руки и также сводя их на манер Буратино. Покосясь и увидев мое удивленное лицо, он объяснил:

 — Знаете, почти в каждом городе есть концертный сумасшедший. Здесь в Воронеже — это я.

(1935)
Я. Рогинский (96, 43)

Очень умный, путаный человечек, с гениальными иной раз высказываниями, говорящий о стихах, как о своем хозяйстве, практически неумелый — как ребенок, вспыльчивый, взрывающийся как бомба при легчайшем споре — он очень трудный и обаятельный человек. 

(1935)
П. Калецкий (77, 67)

Это был очень тихий и скромный человек... В своем темном костюмчике со своими неведомыми нам мыслями Мандельштам был для нас несколько загадочным... Казалось, он боялся расплескать свой внутренний мир.

(1936)
Я. Вишняков (78, 187)

Лицо нервное, выражение часто самоуглубленное, внутренне сосредоточенное, голова несколько закинута назад, очень прямой, почти с военной выправкой, и это настолько бросалось в глаза, что как-то мальчишки крикнули: «Генерал идет!» Среднего роста, в руках неизменная палка, на которую он никогда не опирался, она просто висела на руке и почему-то шла ему[44], и старый, редко глаженный костюм, выглядевший на нем элегантно. Вид независимый и непринужденный. Он, безусловно, останавливал на себе внимание — он был рожден поэтом, другого о нем ничего нельзя было сказать. Казался он значительно старше своих лет.

(1936)
Н. Штемпель (133, 216)

У М<андельштамов> какая-то тупая примиренность, приглушенность, бесхитростность. Где все бури и полемики прошлых месяцев? О.Э. очень постарел и осел как-то.

(1936)
С. Рудаков (23, 180)

Он совсем седой, страдает сердцем, выслан в Воронеж и решил провести лето в Задонске. Я повел его смотреть комнаты. Но он ходить не может — боится припадка, не отпускает от себя ни на шаг жену, говорит сбивчиво...

(1936)
Ю. Слезкин (76, 93)

Я открыла дверь и увидела немного сгорбленного, уже немолодого — не поражающего красотой мужчину, одетого скорее небрежно, чем неряшливо, с неправильно застегнутыми пуговицами пиджака, в свитере и в шлепанцах. Он смотрел настороженно и тревожно, был суетлив, напуган.

(1937)
А. Русанова (100, 7)

Я видела Осипа Эмильевича обычно углубленного в свои размышления, но однажды, сидя с ногами на диване, он начал читать вслух, как-то отрешенно, стихи.

(1937)
М. Ярцева (137, 120)

Осип Эмильевич, если не ошибаюсь, вздумал «открыть» меня. Но об этом поговорим по приезде, в этом я еще плохо разбираюсь, но кажется, в ссылке он помолодел лет на двадцать, выглядит хулиганистым мальчишкой и написал мне стихи, которые прячет от Надежды Яковлевны (!!).

(1938)
Е. Попова (130, 236)

Особые приметы О.Э.Мандельштама

  1. Рост   средний
  2. Телосложение нормальное
  3. Цвет волос  седые
  4. Нос   с горбинкой
  5. Прочие приметы   Грудь и живот покрыты волосами, на голове лысина

(1938)
(107, 22)
[45]

...Был страшно худ, возбужден, много ходил по зоне, постоянно был голоден и таял на глазах.

(1938)
В. Меркулов (79, 49)

Обратил внимание на интересное лицо. Седой, большие глаза, маленького роста.

(1938)
Е. Крепе (79, 51)

Здоровье очень слабое, истощен до крайности, исхудал, неузнаваем почти.

(1938)
О. Мандельштам (63, 201)

Сыпной тиф проник, конечно, и к нам. Больных уводили, и больше мы их не видели. В конце декабря, за несколько дней до Нового года, нас утром повели в баню, на санобработку. Но воды там не было никакой. Велели раздеваться и сдавать одежду в жар-камеру. А затем перевели в другую половину помещения в одевалку, где было еще холодней. Пахло серой, дымом. В это время и упали, потеряв сознание, двое мужчин, совсем голые. К ним подбежали держиморды-бытовики. Вынули из кармана куски фанеры, шпагат, надели каждому из мертвецов бирки и на них написали фамилии: «Мандельштам Осип Эмильевич, ст. 58(10), срок 10 лет».

(1938)
Ю. Моисеенко (71, 3)

* * *

[Послесловие О. А. Лекманова]  

Cosi griadi colla faccia levata. .. [46]

Предположим, что некий любознательный читатель захотел составить представление о внешнем облике Мандельштама и для этого перечитал все доступные мемуары, содержащие описание наружности поэта. Каков будет результат? Что за «фоторобот» он получит?

 «Крохотный» («значительно выше среднего роста») человек «с слишком прямой спиной» («сутулый»), «несоразмерно большой» («небольшой») головой и «крупными, выразительными» («мелкими, неправильными») чертами лица: «узким» («высоким») лбом, «небольшим, изогнутым» («острым») носом и «сияющими» («матовыми, без блеска»), «большими, синими» («небольшими», «зеленовато-карими») глазами. Голос «ровный, тихий» (он же «тоненький, срывающийся от волнения фальцет», он же «торжественный басок»).

«Внешностью О.Э. не был похож на поэта». «Он был рожден поэтом, другого о нем ничего нельзя было сказать». Тут поневоле призадумаешься... Можно, конечно, сослаться на вполне почтенный возраст одних мемуаристов и на не вполне почтенное желание других «сделать красиво», самоутвердиться во что бы то ни стало, не считаясь с реальными обстоятельствами. «Примеров масса, — с горечью констатировала Н.Я.Мандельштам. — Георгий Иванов, писавший желтопрессные мемуары о живых и мертвых, Маковский, рассказ которого о «случае» в «Аполлоне» дошел до Мандельштама и глубоко его возмутил <...> Ирина Одоевцева <...>, подарившая Мандельштаму голубые глаза и безмерную глупость» (60, 30).

Можно и должно сделать скидку на привычку русской литературы непременно изображать еврея смешным «маленьким человеком» — отсюда во многих воспоминаниях появляется образ «крохотного поэта». Метафора наложилась на реальность и преобразила ее. Создается впечатление, что иные мемуаристы, описывая внешность Мандельштама, неосознанно сбивались на портрет еврея Соломона из чеховской «Степи»: «В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, общипанная фигура». А Сергей Маковский и Максимилиан Волошин в своем «подражании классикам» пошли еще дальше: в их мемуарах, описывающих первое появление Мандельштама в редакции «Аполлона», перед читателем предстает и полуводевильная еврейская мамаша — гротескная карикатура, в которой с трудом можно распознать реальные черты Флоры Осиповны Вербловской. Сравним карикатуру Маковского с портретом еврейки Розы из все той же «Степи»: «Через минуту появилась дама, немолодая, довольно полная, бледное взволнованное лицо». «Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку с распущенными волосами… Увидев Егорушку, она сделала плачущее лицо».

 Можно, наконец, вспомнить о еще одном мифе, созданном литературой. Если еврея было принято изображать смешным «маленьким человеком», поэта обычно описывали как смешного «большого ребенка». В соответствии с этим мифом Мандельштам иногда предстает в мемуарах этаким Паганелем от поэзии, не имеющим никакого представления о реальной жизни.

Механизм искажения обыденной реальности в угоду красивой(?) легенде может быть легко продемонстрирован. Мы попробуем сделать это на примере эффектного эпизода, запечатленного в мемуарах Вениамина Каверина: «Ю.Н.Тынянов рассказал мне, как Мандельштам, студент петербургского университета, сдавал экзамен по классической литературе. Профессор Церетели, подчеркнуто вежливый, носивший цилиндр, что было редкостью в те времена, попросил Мандельштама рассказать об Эсхиле. Подумав, Мандельштам сказал:

— Эсхил был религиозен.

И замолчал. Наступила длительная пауза, а потом профессор учтиво, без тени иронии продолжал экзаменовать:

— Вы нам сказали очень много, господин студент, — сказал он. — Эсхил был религиозен, и этот факт, в сущности говоря, не нуждается в доказательствах. Но может быть, вы будете так добры рассказать нам, что писал Эсхил, комедии или трагедии? Где он жил и какое место он занимает в античной литературе?

Снова помолчав, Мандельштам ответил:

— Он написал «Орестею».

— Прекрасно, — сказал Церетели. — Действительно, он написал «Орестею». Но может быть, господин студент, вы будете так добры и расскажете нам, что представляет собой «Орестея». Представляет ли она собою отдельное произведение или является циклом, состоящим из нескольких трагедий?

Наступило продолжительное молчание. Гордо подняв голову, Мандельштам молча смотрел на профессора. Больше он ничего не сказал. Церетели отпустил его, и с независимым видом, глядя прямо перед собой, Мандельштам покинул аудиторию» (41, 300-301).

Завершает свой рассказ Каверин следующим глубокомысленным умозаключением: «...самая обстановка экзамена, роль студента, атмосфера, казалось бы самая обычная, была чужда Мандельштаму. Он жил в своем отдельном, ни на кого не похожем мире, который был бесконечно далек от этого экзамена, от того факта, что он должен был отвечать на вопросы, как будто стараясь уверить профессора, что он знает жизнь и произведения Эсхила. Он был уязвлен тем, что Церетели, казалось, сомневался в этом» (41, 301).

Стоит однако ознакомиться с дневниковой записью С.П.Каблукова, по свежим следам изложившего рассказ Мандельштама о сдаче злополучного экзамена, чтобы столь тщательно и любовно сооружаемый Кавериным памятник чудаку-Мандельштаму (а заодно — и чудаку- профессору в цилиндре) рассыпался в прах: «Был И.Э. Мандельштам, 29-го сентября неудачно сдававший экзамен по латинским авторам у Малеина.

Малеин требует знания Катулла и Тибулла, Мандельштам же изучил лишь Катулла. Тибулла переводить отказался, за что и был прогнан с экзамена. При этом у него похитили чужой экземпляр Катулла с превосходными комментариями» (62, 251).

Отметим, кстати, что Мандельштам экзамен по античным авторам успешно пересдал (62, 363), а это, в свою очередь, бросает тень не только на рассуждения Каверина, но и на реплику В.Ф.Ходасевича о неумении Мандель- штама «сдать хотя бы один университетский экзамен».

Однако главная помеха, которая мешала мемуаристам достоверно запечатлеть наружность Мандельштама, заключалась в главном свойстве личности поэта, отразившемся в его внешнем облике: как никто другой, Мандельштам был лишен «статического» портрета. Весь его творческий и жизненный путь сопровождали, если воспользоваться формулой Пастернака, непрерывные «боренья с самим собой, с самим собой». Первой обратила на это внимание лучше других знавшая Мандельштама Ахматова: «А<нна> А<ндреевна> говорит, — записывал П. Н. Лукницкий, — что никак не может понять в Осипе одной характерной черты: статья [речь идет о заметке Мандельштама «Жак родился и умер». — О.Л.] по благородности превосходна, но в ней Мандельштам восстает прежде всего на самого себя, на то, что он сам делал, и больше всех» (51, 162).

Впрочем, и сам Мандельштам описал «борьбу с самим собой» еще в 1914 году, в своем стихотворении «Автопортрет»:

В поднятьи головы крылатый
Намек — но мешковат сюртук;
 В закрытьи глаз, в покое рук —
Тайник движенья непочатый.

Так вот кому летать и петь
И слова пламенная ковкость —
Чтоб прирожденную неловкость
Врожденным ритмом одолеть!

«Поднятье головы» («намекающее» на «врожденный ритм», дарованный поэту) контрастно соседствует здесь с «мешковатым сюртуком» (воплощением «прирожденной неловкости»). Изображение прекрасного Иосифа совмещено с портретом гоголевского Осипа (ср. в гоголевских «Замечаниях для господ актеров»: «Осип, слуга... смотрит несколько вниз [Мандельштам как бы противопоставляет: «В поднятьи головы крылатый намек». — О.Л.], костюм его — серый или синий поношенный сюртук»). А «тайник движенья» прячется в «покое рук» и «закрытьи глаз» (которое скрывает движенье глазных яблок. Ср. в стихотворении Мандельштама 1924 года: «Два сонных яблока у века-властелина»).

Всё сказанное, разумеется, не означает, что автор стихотворения «Автопортрет» был двуличен или (что тоже весьма сомнительный комплимент) — многолик. Ни на минуту не прекращавшаяся «борьба с самим собой», удивительным образом совмещалась в духовном облике поэта с непоколебимой верностью самому себе — с цельностью облика. Формула «твердый орешек Кремля, Акрополя» [64, 178] (без которого, согласно Мандельштаму, не способен прожить ни один человек) может, таким образом, считаться еще одним автопортретом поэта.

 Тем не менее, две, казалось бы взаимоисключающие, но совмещающиеся характеристики внешности поэта, данные в «Автопортрете», сталкиваются и в мемуарах современников: «маленький еврей» — «величественная фуга» (Н.Пунин); «жидочек» — «артист» (А.Блок); «аптекарский ученик» — «ангел» (Г.Иванов) — получается, что и сам Мандельштам был отчасти заворожен противопоставлением нелепого (еврейского) и высокого, поэтического, которое диктовала традиция. Может быть, в силу некоторой своей «примитивности» стихотворение «Автопортрет» и не было поэтом напечатано.

Внимательное чтение воспоминаний современников о Мандельштаме дает повод предположить, что многие из мемуарных портретов поэта как бы вышиты по канве манделыитамовского стихотворения («как бы» — поскольку стихотворение «Автопортрет» было известно, по-видимому, немногим: оно не было опубликовано при жизни Мандельштама, хотя и дошло до корректуры в одном из изданий «Камня»).

«Поднятье головы» превратилось в непременный атрибут воспоминаний о Мандельштаме, о нем упоминают столь же часто, как о потухшей папиросе в углу рта Маяковского, челке и шали Ахматовой, хлебниковском «и так далее».

 Достаточно часто мелькает в мемуарах «мешковатый сюртук», а еще чаще — сменивший его «топорщащийся пиджак», например, в воспоминаниях Н.Чуковского: «Мандельштам был в мохнатом темно-сером пиджаке, который ему за час перед тем подарил Юрий Павлович Герман. Пиджак этот был очень велик и широк Мандельштаму [читай — мешковат! — О.Л. ], из длинных рукавов торчали только кончики пальцев» (127, 170). В качестве контрастирующего, «оспаривающего» воспоминания здесь можно было бы привести фрагмент из мемуаров брата поэта Е.Э.Мандельштама, поведавшего о мандельштамовской склонности к щегольству.

О «закрытьи глаз», особенно при чтении стихов, вспоминали Марина Цветаева, Николай Пунин, Константин Мочульский... Контрастирует с этими воспоминаниями следующий фрагмент мемуаров Л. Борисова: «Порою Осип Эмильевич делал большие глаза, словно чего-то пугаясь».

А вот с «покоем рук» в воспоминаниях современников дело обстоит прямо противоположным образом, чем в стихотворении Мандельштама, что еще раз подтверждает остроумную догадку Александра Анатольевича Морозова: в первой строфе стихотворения Мандельштам возможно описал не себя, а свое изображение работы А.М.Зельмановой-Чудовской (См.: 72, 3). Заметим, впрочем, что и статическое изображение Мандельштам описал как динамическое.

Проглядывает в «Автопортрете» Мандельштама и «нечто птичье» (Арс. Тарковский) — сравнение, используемое очень многими мемуаристами (см., например, в воспоминаниях И.Эренбурга и И.Ханцын). Ведь «летать и петь» — это две основные характеристики птицы, да и в «крылатом намеке», кроющемся в «поднятьи головы», сквозит явственный «птичий» оттенок (ср. в стихотворении поэта 1936 года: «Мой щегол, я голову закину — / Поглядим на мир вдвоем»).

Так, Мандельштам, писавший в свое время, что даже «смерть художника не следует выключать из цепи его творческих достижений» (64, 157), создавая стихотворение «Автопортрет», отчеканил в произведение искусства свой облик.

Однако без последующего спора с самим собой не обошлось и на этот раз.

Если в стихотворении «Автопортрет» «мешковатый сюртук» был противопоставлен поэтической речи («врожденному ритму»), в стихотворении 1931 года «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето...» москвошвеевский пиджак стал залогом возврата поэтического дыхания и мешковатой, топорщащейся приметой связи Мандельштама с современностью:

 Пора вам знать: я тоже современник —
Я человек эпохи Москвошвея, —
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
Попробуйте меня от века оторвать, —
Ручаюсь вам — себе сорвете шею!

Список литературы

  1. Адамович Г. Несколько слов о Мандельштаме // Октябрь.- М., 1991.— № 2.
  2. Алексеев-Гай А. Встречи с Мандельштамом // Московский комсомолец.— 1987.— 18 ноября.
  3. Антокольский П. Из очерка «Александр Блок» // А.Блок в воспоминаниях современников.— Т. 2.— М., 1980.
  4. Арбенина О. О Мандельштаме // Тыняновский сборник. Шестые, Седьмые, Восьмые Тыняновские чтения.- М., 1998.
  5. Арго А. Звучит слово.— М., 1968.
  6. Ахматова А. Листки из дневника // Звезда.— Л., 1989.- № 6.
  7. Ахматова А. Поэма без героя.— М., 1989.
  8. Бабенчиков М. Сергей Есенин // С.А.Есенин в воспоминаниях современников.— Т. 1.— М., 1986.
  9. Басалаев II. Записки для себя // Литературное обозрение.— М., 1989.— № 8.
  10. Белый Андрей. Из письма к Ф.Гладкову // Наше наследие.— М., 1988.— № 1.
  11. Берегов (Акулыиин) Р. В доме Герцена // Новое русское слово.— Нью-Йорк, 1950.— 3 сентября.
  12. Борисов Л. За круглым столом прошлого: Воспоминания.— Л., 1971.
  13. Бояджиева X. Воспоминания об Осипе Мандельштаме // Поэзия: Альманах.— М., 1990.— № 57.
  14. Булгаков А/. Записки на манжетах.— М., 1988.
  15. Бэлза И. Встречи с О.Э.Мандельштамом // Наше наследие.— М., 1996.— № 38.
  16. Вечерний Ленинград.— 1991.— 14 января.
  17. Вечтомова Е. Сотворение мира // Александр Прокофьев: вспоминают друзья.— М., 1977.
  18. Виткович В. Длинные письма. Сто историй в дороге.— М., 1967.
  19. Волошин М. Воспоминания // Литературная учеба.— М., 1988.— № 5.
  20. Волькештейн Ф. Товарищеский суд по иску Осипа Мандельштама // «Сохрани мою речь...». — М., 1991.
  21. Вольпин Н. Осип Мандельштам // Литературное обозрение.— М., 1991.— № 1.
  22. Гатов А. Уроки мастерства // Жизнь и творчество О.Э.Мандельштама.— Воронеж, 1990.
  23. Герштейн Э. Мемуары.— М., 1998.
  24. Гинзбург Л. Человек за письменным столом.— Л., 1989.
  25. Гиппиус 3. Живые лица. Часть 2.— Тбилиси, 1991.
  26. Гладков А. Поздние вечера.— М., 1986.
  27. Глухов-Щуримский А. Мандельштам и молодежь // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама.— Воронеж, 1990.
  28. Голлербах Э. Мандельштам в архиве Э.Ф.Голлербаха // Слово и судьба. Осип Мандельштам. — М., 1991.
  29. Горбачева В. Записи разных лет // Новый мир.— М., 1989.- № 9.
  30. Горнунг Л. Немного воспоминаний об Осипе Мандельштаме // Жизнь и творчество О.Э.Мандельштама.— Воронеж, 1990.
  31. Грацианская Н, О.Э.Мандельштам в Ростове // Рукопись (частное собрание).
  32. Гришунин А. Блок и Мандельштам // Слово и судьба. Осип Мандельштам.— М., 1991.
  33. Грузинов И. Есенин // С.А.Есенин в воспоминаниях современников.— Т. I.— M., 1986.
  34. Гурвич д. Что помнится // «Сохрани мою речь...».- М., 1991.
  35. Дальние окна.— Москва; Киев.— 1919.
  36. Дейч А. День нынешний и день минувший.— М., 1969.
  37. Зайцев П. Первая московская литературная газета «Московский понедельник» // Минувшее: Исторический альманах.— Вып. 13.— М.; СПб., 1989.
  38. Зенкевич А/. Беседа с В.Дувакиным // ОФ НБ МГУ, кассета 2/9.
  39. Иванов Г. Стихотворения. Третий Рим. Петербургские зимы. Китайские тени.— М., 1989.
  40. Ивнев Р. Осип Мандельштам в «Мемуарах» Р.Ивнева // «Сохрани мою речь...».— М., 1991.
  41. Каверин В. Счастье таланта.— М., 1989.
  42. Карпович М. Мое знакомство с Мандельштамом // Даугава.— Рига, 1988.— № 2.
  43. Катаев В. Алмазный мой венец // Новый мир.— М., 1978.— № 6.
  44. Кочин Н. Мандельштам в «Московском комсомольце» // Мандельштам О. «И ты, Москва, сестра моя, легка...». Стихи, проза, воспоминания, материалы к биографии. Венок поэту,— М., 1990.
  45. Кретова О. Горькие страницы памяти // Жизнь и творчество О.Э.Мандельштама.— Воронеж, 1990.
  46. Кузин Б. Об О.Э.Мандельштаме // Мандельштам О.Э. Стихи. Проза. Записные книжки.— Ереван, 1989.
  47. Лакшин В. Открытая дверь: Воспоминания и очерки.— М., 1989.
  48. Лившиц Б. Полутораглазый стрелец.— Л., 1989.
  49. Лившиц Е. Воспоминания // Литературное обозрение.— М., 1991.— № 1.
  50. Липкин С. Угль, пылающий огнем.— М., 1991.
  51. Лукницкий П. Из дневника и писем // Воспоминания об Анне Ахматовой.— М., 1991.
  52. Лукницкий П. Мандельштам в архиве П.Н.Лукницкого // Слово и судьба. Осип Мандельштам.— М., 1991.
  53. Лундберг Е. Записки писателя. 1917-1920.— Л., 1930.
  54. Лурье А. Чешуя в неводе // Воздушные пути.— Нью-Йорк, 1961.— Альм. 2.
  55. Лурье В. Из воспоминаний // Жизнь Николая Гумилева.— Л., 1991.
  56. Маари Г. <Послесловие к публикации стихов О.Мандельштама> // Литературная Армения.— Ереван, 1966. - № 1.
  57. Маковский С. Осип Мандельштам // Октябрь.— М., 1991.— № 1.
  58. Мандельштам Е. Воспоминания // Воровского, П.— М., 1991.
  59. Мандельштам Н. Воспоминания.— Париж, 1971.
  60. Мандельштам Н. Вторая книга.— М., 1990.
  61. Мандельштам Н. Из письма к Э.Мандельштаму // Слово и судьба. Осип Мандельштам.— М., 1991.
  62. Мандельштам О. Камень. — Л., 1990.
  63. Мандельштам О. Собр. соч.: В 4 т.— Т. 4.— М., 1997.
  64. Мандельштам О. Сочинения: В 2 т.— Т. 2.— М., 1990.
  65. Мандельштам О. Стихи и переводы // Дружба народов.— М., 1987.— № 8.
  66. Мариенгоф А. «Бессмертная трилогия».— М., 1999.
  67. Милашевский В. Вчера, позавчера (воспоминания художника).— Л., 1972.
  68. Миндлин Э. Необыкновенные собеседники.— М., 1968.
  69. Минчковский А. Он был таким // Александр Прокофьев. Вспоминают друзья.— М., 1977.
  70. Мицишвили Н. Пережитое.— Тбилиси, 1963.
  71. Моисеенко /О. Как умирал Осип Мандельштам // Известия.— М., 1991.— 22 февраля.
  72. Молок Ю. Ахматова и Мандельштам (к биографии ранних портретов) // Творчество.— М., 1988.— № 6.
  73. Московский комсомолец.— М., 1992.— 14 марта.
  74. Мочульский К. О.Э.Мандельштам // Даугава.— Рига, 1988.- № 2.
  75. Наппелъбаум И. Слепая ласточка // Литературное обозрение.— М., 1991. - № 1.
  76. Нерлер П. Он ничему не научился... (О.Э.Мандельштам в Воронеже: новые материалы) // Литературное обозрение. — 1991.— № 1.
  77. Нерлер П. Павел Калецкий и Осип Мандельштам // Жизнь и творчество О.Э.Мандельштама.— Воронеж, 1990.
  78. Нерлер П. «Чуть мерцает призрачная сцена...» // Альманах Поэзия.— М., 1997.— № 7.
  79. Новые свидетельства о последних днях О.Э.Мандельштама // Жизнь и творчество О.Э.Мандельштама.— Воронеж, 1990.
  80. Овчинникова О. Мои воспоминания о поэте Осипе Эмпльевиче Мандельштаме // Рукопись (частное собрание).
  81. Одоевцева II. На берегах Невы // Звезда.— Л., 1988.— № 3.
  82. Озеров Л. «Попробуйте меня от века оторвать...» // Московские новости.— 1988,— 21 февраля.
  83. Оксенов И. Маяковский в дореволюционной литературе // Ленинград.— 1931.— № 4.
  84. Олеша Ю. Ни дня без строчки // Олеша Ю. Избранное.— М., 1983.
  85. Оношкович-Яцына А. Дневник 1919-1927 // Минувшее. Исторический альманах,— Вып. 13.— М.; СПб., 1993.
  86. Осип Мандельштам в Крыму летом 1916 года. Неизвестное письмо Ю.Оболенской // Русская мысль.— Москва; Париж, 1996.— № 4123.
  87. Осмеркина-Гальперина Е. Мои встречи с Мандельштамом // Мандельштам О. «И ты, Москва, сестра моя, легка...». Стихи, проза, воспоминания, материалы к биографии. Венок поэту.— М., 1990.
  88. «Отдай меня, Воронеж...» // Третьи международные мандельштамовские чтения.— Воронеж, 1995.
  89. Павлович Н. Воспоминания об Александре Блоке // Прометей.- М., 1977.— Вып. 11.
  90. Парнис А. Штрихи к футуристическому портрету О.Э.Мандельштама // Слово и судьба. Осип Мандельштам.— М., 1990.
  91. Пименов В. Свидетели живые.— М., 1978.
  92. Поступальский П. Встречи с Мандельштамом // Тыняновский сборник. Шестые, Седьмые, Восьмые Тыняновские чтения.— М., 1998.
  93. Пришвин М. Сопка Маира // Мандельштам О. «И ты, Москва, сестра моя, легка...». Стихи, проза, воспоминания, материалы к биографии. Венок поэту.— М., 1990.
  94. Пяст В. Встречи.— М., 1997.
  95. Пятые Тыняновские чтения.— Рига, 1990.
  96. Рогинский Я. Встречи в Воронеже // Жизнь и творчество О.Э.Мандельштама.— Воронеж, 1990.
  97. Розенталь Л. Мандельштам. Бородатый Мандельштам // «Сохрани мою речь...». М., 1991.
  98. Рождественский В. Страницы жизни.— М., 1962.
  99. Рубакин А. Над рекою времени.— М., 1966.
  100. Русанова А., Русанова Т. Встречи с Мандельштамом и Ахматовой.— Воронеж, 1991.
  101. Рыжкина М. Дневник // РО РНБ, ф. № 1000, оп. 2, ед. хр. 1187.
  102. Сегал Р. Из воспоминании // «Сохрани мою речь...».— М., 1993.- № 2.
  103. Седых А. Далекие, близкие.— Нью-Йорк, 1962.
  104. Синельников И, Вечер Мандельштама // Арион.— М., 1995.- № 4.
  105. Слепян Д. Что я вспомнила о Николае Степановиче Гумилеве // Жизнь Николая Гумилева.— Л., 1991.
  106. Слонимский А/. Книга воспоминаний.— М.; Л., 1966.
  107. Смена.— М., 1989.- № 10.
  108. Смирнов Н. Первые годы «Нового мира» // Новый мир.- М., 1964.— № 7.
  109. Соколова Н. 14 марта 1933 г. Вечер Осипа Мандельштама // Мандельштам О. «И ты, Москва, сестра моя, легка...». Стихи, проза, воспоминания, материалы к биографии. Венок поэту.— М., 1990.
  110. Соммер Я. Записки // Минувшее. Исторический альманах.— 1994.— Т. 17.— М.; СПб.
  111. Табидзе Н. Память: глава из книги // Дом под чинарами.— Тбилиси, 1976.
  112. Тагер Е. Штудии о Мандельштаме // Литературная учеба.— М., 1991.— № 1.
  113. Тарковский А. Быть самим собой.— М., 1987.
  114. Терапиано Ю. Встречи.— Нью-Йорк, 1953.
  115. Тихонов Н. Устная книга: Двадцатые годы // Тихонов Н. Собрание сочинений.— Т. 6.— М., 1986.
  116. Трубецкой Ю. Из записных книжек // Мосты.— Мюнхен, Г959.— № 2.
  117. Тышлер Д. Я помню Анну Ахматову // Воспоминания об Анне Ахматовой.— М., 1991.
  118. Феддерс Г. Незабываемое.— Рига, 1963.
  119. Фейнберг П. Мандельштам // Вопросы литературы.— М., 1991.- № 1.
  120. Филологические записки. Вестник литературоведения и языкознания.— Воронеж, 1994.— Вып. 3.
  121. Ханцын II. Воспоминания о Мандельштаме // Вестник русского христианского движения.— Париж, 1980.— №182.
  122. Ходасевич В. «Диск» // Ходасевич В. Колеблемый треножник.— М., 1991.
  123. Худавердян А. Встречи с поэтом // Литературная Армения.— Ереван, 1991.— № 5.
  124. Цветаева А. Воспоминания.— М., 1984.
  125. Цветаева М. История одного посвящения // Цветаева А/. Проза.— Кишинев, 1986.
  126. Чернявский В. Первые шаги // Воспоминания о Сергее Есенине.— М., 1965.
  127. Чуковский К. Запись в дневнике // Слово и судьба. Осип Мандельштам.— М., 1991.
  128. Чуковский Н. Литературные воспоминания.— М., 1989.
  129. Шварц Е. Живу беспокойно... Из дневников.— Л., 1990.
  130. Швейцер В. Мандельштам после Воронежа // Вопросы литературы.— М., 1990.— № 4.
  131. Шепеленко Д. Прозрения.— М., 1925.
  132. Шкловский В. Жили-были.— М., 1964.
  133. Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже // Новый мир.— М., 1987.- № Ю.
  134. Шумихин С. «Мандельштам был не по плечу современникам...». Письмо Н.Мандельштам к А.Гладкову // Русская мысль.— Москва; Париж, 1997.— № 4178.
  135. Эренбург И. Люди, годы, жизнь // Эренбург И. Собр. соч.: В 9 т.- Т. 8.— М., 1966.
  136. Эйхенбаум Б. О литературе.— М., 1987.
  137. Ярцева М. О моей дружбе с Н.Е.Штемпель // Штемпель Я. Мандельштам в Воронеже.— М., 1992.

Примечания

[1] Мандельштам окончил Тенншевское коммерческое училище 15 мая 1907 г.

[2] Ср. с комментарием Н.Я.Мандельштам: «Маковский выдумал мать: простая еврейская торговка и гениальный сын. Вранье. Мать — пианистка, культурная женщина (Родств<енница> Венгерова, не бог весть что, но не торговка)» (цит. по: [134, 10]).

[3] «Башня» — круглая башенная надстройка верхнего семиэтажного дома на углу Тверской и Таврической, Петербурге, где жил Вячеслав Иванович Иванов.

[4] «Цех поэтов» — содружество стихотворцев, образованное Н. Гумилевым и С. Городецким в 1911 г. в Петербурге.

[5] Речь идет о первом издании книги стихов Мандельштама «Камень» (1913).

[6] «Бродячая собака» — созданное Б. Прониным ночное литературно-артистическое кафе (1911-1915) в Петербурге.

[7] «Есть иволги в лесах, и гласных долгота / В тонических стихах единственная мера, / Но только раз в году бывает разлита / В природе длительность, как в метрике Гомера» (из стих. Мандельштама «Равноденствие», 1914).

[8] Константин Юлианович Ляндау (1880-1969) — поэт, драматург, актер.

[9] Подразумеваются строки из стих. Мандельштама «Поговорим о Риме — дивный град!..» (1914): «Послушаем апостольское credo: / Несется пыль, и радуги висят». В 1914 г. Мандельштам написал статью «Петр Чаадаев».

[10] Из стих. «Европа» (1914).

[11] Ср. во «Второй книге» Н.Я.Мандельштам: «Надо различать брехню зловредную (разговоры «голубоглазого поэта» у Всеволода Рождественского), наивно-глупую (Миндлин — Борисов), смешанную глупо-поганую (Николай Чуковский), лефовскую (Шкловский)... и добродушную... Критерий подлинности подсказывает Лидия Яковлевна Гинзбург. Она заметила... «необычайное сходство между статьями, стихами, застольным разговором. Это был единый смысловой строй». Замечание исключительно точное» (60, 39). Согласно воспоминаниям Н.Я.Мандельштам и других, заслуживающих доверия мемуаристов, у поэта были карие глаза.

[12] Из стих. «Я не увижу знаменитой Федры...» (1915).— Цитируется с перестановкой строк.

[13] По-видимому, в мемуарах А.Арго описывается «Вечер современной поэзии и музыки», состоявшийся в зале Тенншевского училища 15 апреля 1916 года. Ср. в газетном отчете об этом вечере, автором которого был В.Воронов: «Прекрасный монолог Мандельштама («Я не увижу знаменитой Федры»), строгий и звенящий даже в размягчающем белом стихе, вызвал почему-то негодование: очевидно публику совсем раздражила общая многим из наших поэтов манера скандировать свои стихотворения, удлиняя удары отдельных слогов, - манера, действительно, едва ли удобная для эстрады» (цит. по: Сегал ДМ. Осип Мандельштам, история и поэтика. — Часть I. Кн. 2. — Jerusalem; Berkeley, 1998 .— С. 399)

[14] Из стих. Ахматовой «Когда о горькой гибели моей...» (1917).

 [15] Из стих. «Tristia» (1918).

[16] См., например, в стих. «Tristia»: «Что нам сулит петушье восклицанье, / Когда огонь в акрополе горит».

[17] «Зачем понадобилось Эренбургу, чтобы О.М. был хилый и малого роста? — возмущалась Н. Я. Мандельштам в письме к А .К. Гладкову. — И рост выше среднего (я чуть выше плеча, но не до уха), и плечи широкие. А надо для эффекта, вроде «мал золотник, да дорог»... Хилый, а голос могуч... Красив или некрасив О.М.? Все педерасты [намек на Г. Иванова. — О.Л.] сообщили, что О.М. некрасив... А он вне этого понятия. Выразительное лицо, как у многих интеллигентов (И очень изящен, когда одет не в... Москвошвей)... О.М. был не по плечу современникам: свободный человек свободной мысли в наш трудный век. Они и старались подвести его под свои заранее готовые понятия о «поэте». Нельзя забывать, кто были его современники и что они наделали» (цит. по: [134, 10]).

[18] Неточная цитата из стих. Мандельштама «Соломинка» (1916).

[19] Н.Мицишвили впервые увидел Мандельштама во врангелевской тюрьме в 1920 г.

[20] Тициан Табидзе (1895-1937) и Паоло Яшвили (1895-1937) — грузинские поэты, входившие в литературное объединение «Голубые Роги».  

[21] Из стих. «Петербургские строфы» (1913).

[22] Из стих. «Только детские книги читать...» (1908).

[23] Из стих. «За то, что я руки твои не сумел удержать...» (1920).

[24] Из стих. «Возьми на радость из моих ладоней...» (1920).

[25] Подразумевается следующая реплика гетевского Фауста: «Кругами, сокращая их охваты, / все ближе подбирается он к нам» (перевод Б.Л. Пастернака).

[26] Б.К.Лившиц (1886(?)-1939) — поэт и переводчик, друг Мандельштама. Цитируются строки из стих. Мандельштама «Умывался ночью на дворе...» (1921).

[27] В беллетризированных мемуарах В.Катаева, где все реальные персонажи спрятаны под псевдонимами, Мандельштам назван «щелкунчиком».

[28] Потапенко И.Н. (1856-1929) и Новиков И.А. (1877-1959) — русские, советские писатели.

[29] «Камень» и «Tristia» («Печали») были переизданы в составе книги Мандельштама «Стихотворения» (1928).

[30] Надежда Яковлевна Мандельштам (1899-1980).

[31] ГАХН — Государственная академия художественных наук.

[32] Мандельштам служил в газете «Московский комсомолец» с сентября 1929 г. по январь 1930 г.

[33] Б.С.Кузин впервые встретился с Мандельштамом в ереванской чайхане.

[34] Из стих. «За гремучую доблесть грядущих веков...» (1931).

[35] Александр Эмильевич Мандельштам (1892-1943?) — брат поэта.

[36] Аделаида Ефимовна Адалис (1900-1969) — поэтесса и переводчица.

[37] «Хаос иудейский» — заглавие одной из глав автобиографической повести Мандельштама «Шум времени» (1923).

[38] Из стих. «Я скажу тебе с последней прямотой...» (1931).

[39] А.Н. Толстой был председателем товарищеского суда, который вынес унизительное для семьи Мандельштамов решение по делу об оскорблении Надежды Мандельштам литератором Саргиджаном.

[40] Намек на строку Мандельштама «Я человек эпохи Москвошвея» из стихотворения «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето...» (1931).

[41] Николай Семенович Тихонов (1896-1979) — ленинградский поэт и функционер.

[42] Выше речь у А.Мариенгофа шла об Андрее Белом.

[43] Н.Я.Мандельштам вспоминает о чердынской ссылке поэта и о спровоцированном пребыванием в тюрьме приступе безумия, который закончился прыжком из окна тюремной больницы.

[44] Ср. с поэтическим автопортретом Мандельштама из его стихотворения «Еще далеко мне до патриарха...» (1931): «То усмехнусь, то робко приосанюсь / И с белорукой тростью выхожу;/ Я слушаю сонаты в переулках, / У всех ларьков облизываю губы, / Листаю книги в глыбких подворотнях — / И не живу, и все таки живу».

[45] Приметы извлечены из тюремного дела Мандельштама.

[46] Так я вскричал, запрокинув голову... ( с итальянского; Из статьи О. Мандельштама «Разговор о Данте»)

Источник:

Лекманов О.А. Осип Мандельштам: биография в портретах [Текст] / О. А. Лекманов // Книга об акмеизме и другие работы: сборник. - Томск, 2000. – С. 403-438. – Список. лит.: С.439 - 445.

Извините, ваш Интернет-браузер не поддерживается.

Пожалуйста, установите один из следующих браузеров:


Google Chrome (версия 21 и выше)

Mozilla Firefox (версия 4 и выше)

Opera (версия 9.62 и выше)

Internet Explorer (версия 7 и выше)


С вопросами обращайтесь в управление информатизации ТОГУ, mail@pnu.edu.ru